Лихие прокурорские: новогодняя жертва или история про девочку Еву


Экс-прокурор «убойного отдела» Александра Парамонова начинает серию рассказов под названием «лихие прокурорские», где будет описывать истории из своих рабочих будней. 

Меньше месяца до Нового Года и вся прокуратура и райотдел милиции занимались только двумя вещами — усердно делали показатели по статистике (направляли уголовные дела в суд) и выбирали подарки для жён, детей, родственников, любовниц и, конечно же, для своих начальников. По кабинетам то и дело слышалось шуршанье ёлочной мишуры и приятный запах мандаринов, смешанный с коварным манящим шипением шампанского, которое разливалось под столами в чашки для чая, на случай, если в кабинет внезапно нагрянет прокурор.

               Я сидела в кабинете и вычитывала очередной обвинительный «шедевр» милицейского следствия о драке китайцев с дагестанцами под «Дрим-тауном», и уже мысленно представляла этот яркий судебный процесс, где с одной стороны – горячие мужчины, их друзья, родственники, дяди и все с ножами, а с другой – посольство КНР. 

               Наступало время отчетной статистики, и в кабинет, как всегда, без стука, зашел следователь Гузырь Алексей (явно с поклоном от начальника следствия). Он демонстративно зашуршал пакетом с конфетами и звякнул бутылкой дешёвенького шампанского. 

— Хоть не «птичье молоко?!», — поддельно возмутилась я.

— Обижаете, Александра Юрьевна! «Вечерний Киев»! А от меня, лично, еще и «Пьяная вишня!» Знаю же, что любите!

— Ах, сладкоречивый угодник, это тебя начальник следствия прислал? — я поддельно и кокетливо заелозила своим увесистым задом на кресле.

— Занусенко. Он Самый. Он же к вам боится сам приходить, говорит: вы его съедите. Ну, или просто не любит. Или вообще: и то, и другое. 

               Мне нравился Гузырь: и как человек, и как мужчина. Он был толковым парнем, видным мужиком и по работе не ленился. Всегда делал все, что я писала в указаниях. И, в отличие от большинства замученных работой следователей, он опрятно одевался, от него всегда приятно пахло, и он умел общаться даже с самыми неприступными женщинами. Мы были хорошей командой и работали сообща: он — как следователь в деле, я — как прокурор. 

               В общем, думаю, именно поэтому начальник следствия его и прислал ко мне перед отчётами:

— Александра Юрьевна, а что там с подозрением по убийству на нефтебазе? Может, выставим в ЕРДР что сегодня Дело в суд ушло, а? Вы дело вычитали, это ж мое Дело, там всё идеально. Сегодня ж пятница, никто его, по факту, в суд не понесёт, а отнесем в понедельник-вторник. Зуб даю!

— Алексей, когда ты улыбаешься, у тебя виден один золотой зуб. Это бонус за ненаправленное вовремя Дело, или что? – я подмигнула, и мы вместе засмеялись. – Хорошо, сейчас выставлю в ЕРДР, что отправлено, но смотри мне, не подведи! Чтобы в понедельник оно было в суде. Я на тебя рассчитываю!

              Гузырь одобрительно кивнул, и у меня не было сомнений в том, что он действительно так и сделает. Он один из немногих следователей Оболонского района, который не подводил своего прокурора и всегда был в ответе за то, что говорил. Я ему доверяла.

— Что там в райотделе? Какие новости? Каких уголовных дел ждем? Когда опять не спим и я не помою голову в очередной раз?

— Да ничего серьезного пока что: драка бомжей; пьяный муж жену взял в заложницы; потом мужик напился, залез в магазин и ножом покромсал печенье; мужик какой-то звонил, что жена взяла дочь на выходные и не привела назад, семейные разборки разведенных людей, словом.

— В смысле, не привела назад?

— Ну, там место проживания ребенка органами опеки и судом признано за отцом. Мать берет девочку только на выходные. Видимо, решила потрепать бате нервы, ребенка еще оставить у себя на пару дней.

— Ясно. Надеюсь, до Нового Года, мы хоть отдохнём. Я еще с этими делами не разгреблась. Просто захлёбываюсь, дел за гланды.

И знаешь, скажи Занусенко, пусть он в следующий раз мне новую нервную систему передаст. От конфет и так задница большая.

           Мы оба засмеялись.

           Прошло два дня, и ночью Занусенко меня сам набрал, подняв с постели:

— Александра Юрьевна! Там папа один на днях дочь искал. Мать её забрала и не вернула. Так вот, только что, на горячую линию, снова этот папа позвонил, дочь ему звонила, шепотом говорила, мол, она с мамой и тётей Наташей на какой-то съемной квартире, и там дядя какой-то. Дядька этот что-то шепчет, варит какие-то чаи и заставляет ёё пить и ей, девочке, очень страшно. Очень просит папу её найти и забрать. Наши действия? Поднимаем всех? Я заму вашему доложил. Он дал на всё «добро», сказал вас будить.

— Ох, какой хитрый у нас зам! — рявкнула я — Поднимайте розыскников (так принято было говорить, когда весь розыскной состав поднимают по тревоге).

Берём НСРД (негласные следственные розыскные действия) в апелляционном суде на «вышку» по телефону (в те годы, спутник показывал лишь приблизительное место расположение телефонного аппарата, с которого звонили). И сразу же бежим в этот дом или на это место, где девчонка, и стучим во все квартиры. В тех, где не открывают — «выносим» двери нахрен.

Лучше на следующий день возьмём решение суда на проникновение в помещение, чем обнаружим труп. Пусть начальник управления милиции даст направление на силовой блок. «Альфу» от СБУ нам, конечно, никто не даст, ну тогда берите наших ментов. Выхода нет. А своим скажите, пусть уже садятся печатать ходатайство в суд на НСРД.

            Что-то подсказывало мне, что это не обычная семейная ссора, где мамаша из мести отцу девочки, решила украсть ребёнка на время.

            Все «убойники», розыск и даже пару человек из экономического отдела, откомандированные к нам, работали днем и ночью не покладая рук в течение нескольких дней. Мы бросили все несрочные дела и занялись поиском девочки.

Документы, НСРД, поручения, указания и тонны бумаг с псевдоценными нравоучениями этим бедным ментам от меня — была пустая трата драгоценного времени и плевок в людей, которые хорошо делали свою работу за копейки. И вся эта бумажная возня требовалась «зональными» из Прокуратуры Киева для какой-то бюрократической отчётности перед халдеями, сидящими в прокуренных кабинетах прокуратуры высшего уровня. А где-то там, в этот момент, в незнакомой квартире, ждала нас и своего папу девочка Ева и надеялась на спасение.

А где-то там, в этот момент, в незнакомой квартире, ждала нас и своего папу девочка Ева и надеялась на спасение.

         Под вечер следующего дня, когда весь розыскной состав, по сути, жил в моем кабинете, разрабатывая поисковые и следственные мероприятия, не стесняясь, курил, поглощал мою конфетную провизию и чай, в 18:20 позвонил из Прокуратуры Города зональный Тиньков.

Томным, уставшим от безделья голосом, он промурчал, что уже 18:20, сегодня четверг, и ему надо в баню, а справку по делу пропавшей девочки он так еще и не лицезрит на своей электронной почте. Что конкретно я кричала ему в трубку, я уже не помню.

Помню только, что я при этом привстала с кресла, а в кабинете воцарилась полнейшая тишина, а там, на секундочку, помимо меня, находилось два мента-убойника и три розыскника (самый неуправляемый и автономный милицейский народ).

Помню проверку через неделю по мне, и как меня тягали по кабинетам городской прокуратуры. Но «се ля ви», ведь такие отморозки, как я, нужны в каждых госорганах, проверка завершилась с положительным результатом для меня, а «зональному» каждый раз при встрече я показывала средний палец. Ну, или же два средних пальца, для эпичности.

         Преодолевая сон и усталость, под утро в кабинет влетел Лёша Гузырь:

— Есть! Есть вышка! СБУшники нам помогли!  

Сонные силовики моментально повскакивали со стульев и мы развернули карту Оболонского района. — Вот, видите, вышка бьется только возле одного дома: Перфовича, 8, многоэтажка. А дальше — пустырь с одной стороны, лес с другой. Ошибиться нельзя.

        Все, кто был в кабинете, молча, как по команде, быстро надели свои дешёвенькие куртки, не предназначенные для наших морозов и побежали вниз к машинам.

Я не помню, когда еще так я топила педаль газа в пол буржуйского автопрома Великобритании. Лёха крестился и кричал, что он еще девственник и хочет жить, а розыскники предусмотрительно держали в руках заведомо приготовленные пакетики, на случай, если кого-то стошнит. Не в первый раз со мной катаются, они бывалые.

        Дом, который «бился» по геолокации рядом с вышкой, походил на дом из какого-то фильма ужасов: такая старая, обшарпанная пятиэтажка в один подъезд. Для нас, силовиков, это уже радость — заблокируем вход и выход и будем кошмарить квартиры. Обычно, обыск квартир в таких домах — зрелище унылое: там доживают свой век в нищете брошенные детьми старики, а также, такие квартиры очень любят снимать проститутки посуточно: это дешево, тихо и есть место для трудовой деятельности. 

        В теплых и вонючих подвалах таких домов ютятся крысы, брошенные человеческие души на теплых трубах, обитых стекловатой и те, которых вообще никогда не касалась ласковая рука человека. Такие дома в элитных районах — это мерзкий дрейфующий айсберг в идеальном океане (в данном случае) Оболонского района, бельмом отображающийся через закатное солнце на идеальных домах набережной Днепра. На поверхности — гнилые квартиры со стариками, внизу — бомжи и коты. В общем, так себе перспектива для обыска. Но мы привыкли.

         Я отвлеклась. Итак, мы решили начать стучаться и, в случае необходимости, выбивать двери сперва в тех квартирах, в окнах которых горел свет. Но выбивать не пришлось. В первых трёх квартирах, как реакция на стук в двери, сперва слышались шарканье тапочек по полу, а потом какая-то немощная бабуля или дедуля открывали двери. Мы добежали до четвертой квартиры со светом в окне и постучались. Шорох — и ничего. Еще раз постучались. Тишина.

        — Пацаны, выбивайте!  — я заорала хриплым и сонным кофейным голосом. Думаю, каждый человек, который испытывал хронический недосып, меня поймёт: чувство слабости постоянно перемешивающееся с желанием, чтобы всё поскорее закончилось и можно было, наконец, поехать спать.

         Силовой блок, бравые горячие парни в масках и спецформе, только этого и ждали, как цепной пёс, случайно сорвавшийся с места своей пожизненной дислокации с унылым пейзажем и побежавший трахать всех уличных собак, в две правые ноги с хрустом выбили прогнившую дверь. Вопреки порядку проникновения в помещения, первой вошла я. И, как человек повидавший многое в свои еще пока на тот момент юные годы, я могу признаться откровенно: картина развернулась ужасная. Не буду вдаваться в описание той антисанитарии, которая творилась в квартире (если это можно так назвать), но увиденное повергло меня в ужас.

Рядом на диване лежала малышка Ева, вернее то, что от неё осталось: венец эволюции, Божье творенье, белокурая красавица, Ева была мертва…

           Посреди центральной комнаты, пол которой был капельно забрызган веществом, визуально похожим на кровь (давайте будем откровенными, это была кровь) стояли на коленях мама девочки Евы и тётя Наташа и, пошатываясь из стороны в сторону, в неком трансе что-то завывали. Рядом на диване лежала малышка Ева, вернее то, что от неё осталось: венец эволюции, Божье творенье, белокурая красавица, Ева была мертва. Грудная клетка и брюшная полость этого дитя были грубо неровно вспороты, очевидно, тупым ножом и явно каким-то коновалом, абсолютно бесчувственным двуногим животным. Часть органов была извлечена, о чем свидетельствует их отсутствие и окровавленный диван под ребёнком. На кухне явно пахло приготовлением пищи и, судя по запаху, варили суп из свинины или еще какое блюдо.

Первыми в кухню зашли два оперативника и моментально выбежали, они выскочили за двери этой Богом забытой хрущёвки и, судя по звукам, доносившимся с лестничной клетки, их тошнило и рвало. Я зашла на кухню: в маленькой кастрюльке советских времен варилось и бурлило в коричнево-серой пене детское сердце. Я на минуту застыла взглядом, не поверив своим глазам. Рядом, на разделочной доске, улитой розовой сукровицей и явно кровью было наличие признаков того, что резали что-то мясное. Но, поскольку сердце в кастрюле было визуально целое, я предположила, что это мог быть другой орган.

Я открыла единственную маленькую форточку в этой кухне, размером с санузел и присела на стул, у меня закружилась голова от увиденного.

            Где-то в мозгу у меня перемкнуло, и я мигом вскочила с места, пропрыгав на каблуках пять широких шагов. Я достигла «мамы» Евочки и, схватив её за кофту, стала гневно трясти на глазах, итак, уже шокированных от увиденного оперов: «Сука! Что ты наделала?! Что же ты наделала, тварь?!», — я не помню, сколько раз била её по лицу, выписывая пощёчины. Меня никто не останавливал. У меня сложилось такое ощущение, что она не чувствовала боли. Намахавшись ладонями я, уставшая и опустошённая, присела на диван.

— Я не знаю, кто он… это он приказал… он уехал, — завопила мама Евы, — и скудно так, поддельно заплакала.

          Еву хоронили в закрытом гробу, сверху на который положили дешевенькую китайскую куклу — любимую куклу Евочки. Её смерть долго оплакивал весь райотдел. Я с неделю не могла работать. 

Те, кто рассказывают, что работу надо оставлять на работе, а дома быть мамой, наверное, никогда не воспитывали детей и не были мамами-одиночками.

     А ведь каждый вечер я приходила домой где меня ждал мой маленький сын, с которым надо было играть и уделять ему внимание. Те, кто рассказывают, что работу надо оставлять на работе, а дома быть мамой, наверное, никогда не воспитывали детей и не были мамами-одиночками. Человек, который приходя домой, может отключить свою мораль и забыть о проблемах других людей — циник и да, — абсолютно счастливый человек. А я такой не была, не получалось.

            Как в дальнейшем показало следствие, какой-то залётный священник (которого никто, так и не нашел) какой-то сектантской церкви затянул маму Евы и её подругу в эту псевдохристианскую религию, сказав и убедив этих женщин, что печень девственного ребенка дает бессмертие, а также, что иммунитет укрепляет употребление в пищу варёных органов ребенка.

            Маме и тёте Наташе грозила вышка (пожизненное), конечно, но учитывая, что они раскаялись, суд им дал по десятке. О, наш гуманный суд, сколько совершенно негуманных решений он принял.

           В тот вечер я сидела в кабине уже совершенно одна. Полностью опустошенная и вывернутая наизнанку. Чувство было такое, что мне в душу засунули блендер и включили на максимальную скорость. Как будто я навозная муха, а какой-то паук впрыснул в меня яд и, парализовав, высасывает через хоботок мою душу.

           В кабинет постучали и, получив моё согласие, зашел мужчина. Это был папа девочки, я машинально вжалась в кресло. Он смотрел на меня взглядом, который не выражал абсолютно ничего: в нем не было ни боли, ни обиды, ни радости, ни печали. Это был взгляд абсолютно равнодушного человека, взгляд человека, который потерял всё. Человека, готового на всё.

Он стоял молча и смотрел на меня не отводя взгляда примерно секунд тридцать, за всё это время он не произнёс ни слова. Я клянусь, что таких глубоких серых глаз, которые парализовали меня, унося в преисподнюю, я не видела никогда. А потом он просто ушёл. Да, да. Без обвинений, скандалов и слёз — развернулся и просто ушёл.

           Не отводя взгляда от двери, я достала из шкафа спрятанный от ментов дешёвенький виски и налила полный стакан. Жадно выпив его, я рухнула в своё кресло, чувствуя, как огненная лава расходится по моему телу. Господи, а ведь я ничего не ела целый день! Я осознала, как вмиг опьянела.

           Я посмотрела в окно и увидела как розовеет зимний рассвет. 

— Скоро будить ребёнка в садик! Надо ехать…

Пошатываясь, я вышла на крыльцо сонной прокуратуры и, не удержавшись от слабости и опьянения, села на ступеньки. Через дорогу, по трамвайным колеям шёл мужчина с детскими подарками в руке. Я вдруг подумала, что это мог бы быть папа Евочки, и он купил ей подарок Новому Году. И что он сейчас придёт домой, а Ева его встретит. Ну и пусть, неполная семья, зато они счастливы: Евочка и её папа.

           Я протянула руку вперёд и на неё села снежинка. Такая красивая, уникальная и вычурная, и такая холодная. Снег был первым в этом году и последним в судьбе Евочки.

           Мои мысли прервал звонок в 5 утра, это снова звонил начальник следствия:

— Александра Юрьевна, спите? Тут это. Ну, в общем, сегодня утром парни на вызов поехали, у нас труп, самоубийство. Папа вчерашней девочки Евы повесился.

         Я ничего не ответила и приложила холодные руки к лицу. И, впервые за годы службы в прокуратуре, я заплакала. Я не плакала так, так показывают в фильмах: красиво, по одной слезинке, не растирая макияж. Я ревела сильно, странно и так как плакать я не умела до этого, я делала это как могла.

На фоне пережитого, меня снова начало трусить. Поскольку тремор ног только усиливался и не останавливался, я понимала, что скоро начну задыхаться, как в прошлый раз. Для остановки такого вакханалистического движения моего тела нужен был всего навсего горячий душ, но его, естествено, рядом не было.

Души, знаете ли, как и тела, тоже ломаются.

Решив, что самое время, я кое-как трясущимися руками достала из сумки косметичку, а из неё маникюрные ножницы. Сидя на холодных ступеньках, собравшись с силами я закрыла глаза и с размаху ударила ножницами в левую ногу. Раздался резкий хруст плоти, что-то тёплое и липкое потекло по капроновым колготам, игольная боль пронизала всё тело и, я, застонав от боли, прислонилась к стене здания. Тремор ног ушёл и в воздухе запахло железом. Я почувствовала облегчение и душой и телом. 

         Если бы я была Генеральным прокурором, то обязала бы проходить психотерапевта абсолютно всех помощников прокурора раз в пару месяцев. У нас нервная работа, которая требует наблюдения специалистов, а иногда и помощи. Души, знаете ли, как и тела, тоже ломаются.

               Вдруг, за спиной что-то зазвенело. Я боялась себе признаться, что снова услышала это мерзкое бряканье кольчуги, подменяя его мысленно на всякие другие звуки с улицы. Но всё-таки звук приближался, становился всё ближе, более отчётлив и до ужаса знаком.